Лёвчик

Стойка регистрации




 
Список резидентов вполне себе резиновый
Братья и сестры во ЖЖ! Если вы какими-то извилистыми путями судьбы, известными только ей, а, возможно и вам, зашли ко мне в журнал и хотите задружиться, милости прошу - это я завсегда и со всем моим удовольствием. Я общаться люблю. Только не поленитесь, черкните здесь пару строк как, или через кого вы сюда попали. Мне мёртвые души для количества, нахер не нужны. Я ж не Чичиков какой ;-)
Collapse )
следы

Заметки российского бродяги. Северная Одиссея. Эпизод четвёртый. Прогулки по Стокгольму

Ранним послешторменным утром глазам зачарованного странника в свете ярких лучей восходящего солнца предстаёт прекрасная Швеция, раскинувшаяся на неисчислимых каменных утёсах, именуемых иначе шхерами.Collapse )
следы

Заметки российского бродяги. Северная Одиссея. Эпизод третий. Переправа

Чуть за полдень добираемся до Хельсинки, или до Гельсингфорса, как именовали его во времена оные. Коробки окраин, в общем-то без великого разнообразия, выглядят впрочем куда как веселей смертной унылости окраин моего прежнего ареала обитания, не взирая на мерзость погоды того дня. Я уж и не говорю об идеальной чистоте и вылизанности этих предместий. Тем временем мы уже в порту. Небольшая маета на парковке, ибо разобраться с паркоматом человеку неподготовленному, к тому же когда и все начальные инструкции, указывающие направление хотя бы к английскому, понятное дело выполнены на урхокаллеваллокекконненском языке.
А вот и паромная переправа в страну Карлсона с моторчиком. Гиганская домина о девяти, или десяти этажах на воде с автомобильной площадкой, запутанной системой коридоров и коридорчиков, переходов, лестниц и лифтов, концертными залами, кабаками, магазинами, казино, саунами (кстати, в одной из них пьяные финны исполнили в моём присутствии "Катюшу" на своём урхокаллеваллокекконненском языке, что я, со свойственным мне вечным ожиданием какого-нибудь подвоха счёл антисоветской провокацией) и ёщё чёрт знает чем, так и не изученным мной по причине лености уже, увы, немолодого человека. Эх, как бы я это облазил и обползал лет эдак ...тцать тому назад, когда я ещё пользовался круизными, извиняюсь, блядь, за выражение, лайнерами камского речного пароходства. Не то теперь. Внутри этого неохватного даже мыслью морского монстра, хватает лишь сил на сотку другую горячительного и необходимого перемещения в направлении пункта приёма пищи шведской системы, дабы через какое-то время, отвалившись от обеденного стола как клещ от кожи, добрести обратно до каюты, путаясь в бесчисленных переходах и рухнуть там на койку даже не успев стащить ботинки.
Из событий того дня, пожалуй, следовало бы упомянуть разыгравшийся не на шутку шторм, который бросал всю эту невесть сколько этажную громадину с нежным именем Габриэлла как щепку так, что на столах подпрыгивали наваленные с горой, от щедрот шведского стола, снедью тарелки, а многие пассажиры вынуждены были отказаться от уже не хило проплаченного ужина. Другие же, более рачительные и запихивавшие в себя провиант в паузах между рвотными позывами, уже метали заглоченное в паромные гальюны. Посреди всего этого, я чувствовал себя морским волком, уплетая всё предлагаемое без малейших затруднений, и запивая это вином и пивом, обильно текшими из специальных кранов. Одна лишь мысль тревожила меня и мысль эта была о ничтожности человека со всеми его "гениальными" достижениями перед вечными силами стихии.

следы

Заметки российского бродяги. Северная Одиссея. Эпизод второй

"По ту сторону забора" всё становится иным. Казалось бы, та же погода, тот же ветер несёт колючие, недозамороженные дождинки, ан нет. Отчего-то расчищаются неухоженные обочины дорог, уступая место аккуратным полям и лужайкам, заботливо подготовленным к зимовке Домишки выкрашены в разноцветные, преимущественно красные тона. Лубочный, кукольный мир. По дороге в Хельсинки случайно наощупь заезжаем в какой-то махонький городок с целью перекурить и оправиться, а заодно и перекусить. Улицы мертвы. Редкий прохожий промелькнёт где-нибудь за углом. Махонькие постройки и микроскопические магазинчики, в одном из которых немолодая продавщица с нордическим лицом — её легко представить в эсэсовской форме и с хлыстом на фоне контрационного лагеря, ибо тип этого лица радикально отличен от славянского — опасливо косясь на нас тихо разговаривает с единственным покупателем на своём протяжном с массой сдвоенных согласных звуков урхокаллеваллокекконненском языке и не оттвеччаетт на наш воппросс — гдде тутт можноо сделатть пиппии. Городок явно полон истории, каких-то церквушек и исторических зданий. В названии его я запоминаю лишь корень "хам". Редкое дело, но за разъяснением приходится лезть в Википедию, где выясняется, что имя городку Хамина и расположен он недалеко от границы в связи с чем, как заправская блядь переходил из рук в руки от русских к шведам и обратно. По дороге проезжаем мимо постамента с танком, на броне которого красуется свастика. Немало охуев от такой неожиданности, выясняю опять же в источниках, что свастика для финнов не означает ровным счётом ничего, кроме напоминания об их языческом прошлом. Наконец заходим в первую попавшуюся на глаза едальню, которая представляет собой подобие домашней кухни. Пара котлов со жратвой, которую можешь накидать себе черпаком столько, сколько вместит брюхо — цена от этого не меняется. Салаты, какие-то пироги, квас и внушительных размеров медлительная финка за кассой, вполне доброжелательного вида. Посетители — по виду своему работяги в спецовках и более добротно одетая публика которая, впрочем, ограничивается чашкой кофе и утренней газетой. Как-то всё очень по-домашнему и от понятий расейского общепита отстоит очень далеко, как минимум обстановкой. А тем временем дальнейший путь наш лежит в столицу этого северного края, окончательную свободу которому даровал володимир наш ильич ульянов (блатная кликуха ленин) и чьёго памятника я так и не обнаружил ни на одном из углов подбрюшья сказочной Лапландии. Неблагодарные они — эти финны. #


Collapse )
следы

Заметки российского бродяги. Северная Одиссея. Эпизод первый.

О прекрасный северный город, облизываемый невскими и балтийскими водами, продуваемый всеми ветрами, что позабыл я ещё сказать о тебе? Пожалуй, я воспел тебя не меньше, чем этот зазнаистый эфиопец сомнительного происхождения с его "незарастающей тропой" и "главою непокорной" вознёсшейся ажно повыше Александрийского столпа. Наш Лимпоповск просто кишит его двойниками. Лишь на питерских кухнях задушевные разговоры с милейшими их обитателями могут быть нескончаемыми. Впрочем, содержание любого из них в конечном итоге сводится к тому, что по нынешним временам почитается за экстремизм, чьё толкование в наши дни не имеет никаких разумных границ и поэтому мимо, мимо, мимо наша нынешняя дорога уносит нас в пампасы суровых и вместе с тем прекрасных красот Северной Европы. Ранним январским утром свеженародившегося дветыщидвадцатого года нынешний экипаж наш, раздувшийся в этот раз ажно до семи участников разделяется на две группы и кто на машине, а кто автобусом берет курс в направлении финской границы. На финско-китайской границе без перемен. Длинная очередь из машин стоит к последнему форпосту, отделяющему мой бывший ареал обитания от остального человечьего мира. Выражения лиц сегодняшних "Карацуп" исполнены значимостью дела, которое им доверила родина. Не проскользнёт враг и не выскользнет - так и читается в их непроницаемых взглядах, буровящих отъезжающих ажно до прямой кишки. Впрочем, следует отметить и появившуюся в последние годы деликатность в поведении стражей границы. Позади остаётся кромка берега бывшего советского лагеря с какими-то грубо сколоченными будками с окошечками в которые зябко прямо с улицы, ёжащиеся на январском ветру просители беспрепятственного выезда протягивают документики посиневшими от холода пальцами с деланной готовностью немедленно отвечать на все вопросы, вытянувшись во фрунт. Берега разделяет нейтральная полоса, заполненная выстроившимися в очередь машинами и парой железных коробов, служащих нужниками. А вот и финский берег с хорошо прогретыми помещениями в которые втекает измёрзшаяся на том берегу толпа, прибывшая из страны, известной своим "человеколюбием". Сотрудники, принимающие документы на въезд, выглядят представителями иной породы. Казалось бы, человеческая анатомия везде одинакова, ан нет. Как минимум выражением своих лиц и доброжелательным стилем общения они ощутимо разнятся с их коллегами на том берегу. - Ну, что ж, - резюмирует один из участников нашей экспедиции - раньше финики к нам бухать ездили, а теперь мы к ним. Мир перевернулся. Welcome to Finland!


Collapse )
следы

Заметки российского бродяги. Прикамская Одиссея. Эпилог


    "Я начал жизнь в трущобах городских и, добрых слов я не слыхал" По поводу слов — это конечно преувеличение, ибо слова были всякие, а вот с первой частью — истинная правда. Когда в 1962 году мою малолетнюю тушку ввели за руку в наш дом,  вокруг в те поры расстилалась деревня. Эта часть города оставалась неприкосновенной ещё со времён самодержца. По утрам кричали петухи, лаяли собаки, поскрипывали деревянные настилы под ногами редких утренних прохожих, вокруг стоял запах прелого дерева и поднимались к небу дымы печных труб. Девочка из угловой избы выводила по утрам на взгорок козу. Девочка мне нравилась. Годы крутили свою карусель и постепенно мир этот шёл под снос. Мы бегали с пацанами по разрушаемым домам, под ногами хрустела кирпичная  крошка и битое стекло. Постреливали ломающиеся под нашими ногами старые выбитые рамы. Мы были детьми развалин.
    И вот теперь я брожу по неузнаваемым пермским улицам с никогда не виданными  мною высотными разноцветно-лоскутными постройками. Я не узнаю города — того привычного, своего, и  ноги мои вновь наступают на кирпичное крошево, перемешанное с битым стеклом и подгнившими остатками оконных храм. Морок перемешивается с явью. Вновь под ногами хрустит уходящая эпоха, но это  уже моя эпоха. По груде развалин взобрался я в этот город и по ней же соскальзываю обратно вниз.

следы

Заметки российского бродяги Прикамская Одиссея. Эпизод десятый

   "Па тундре, па железной да па дарооге". Ну, ладно, не по железной, а по разъезженной каше с грязными обочинами от неожиданно умирающего в декабре снега, еду я обратно в аэропорт Большое Савино. Везёт меня мой нынешний и прежний соотечественник, которому тоже вполне можно было бы посвятить отдельную главку — Михаэль. О работе его в  такси узнал я случайным случаем, когда он неожиданно решил сообщить мне о своих карьерных достижениях на пермском рынке труда, не зная о моём пребывании в бывшем ареале обитания. Так и получилось, что последние пару дней пребывания посчастливилось мне воспользоваться его услугами.
    Михаэль — человек обманчиво мрачной наружности, живущий последнее время на две страны, типично израильский распиздяй и похуист, фонтанирующий бизнес-проектами разной степени  их бредовости.
    — Насмотрелся я на всю эту пермскую гопоту — рассказывает он — наши-то тель-авивские после этих теперь ангелами небесными кажутся. Ладно, поработал в такси, хватит. Пойду, пожалуй, в гей-клуб на стоянку охранником. Слушай, а давай организуем Драбкинские чтения, соберём публику, девок позовём, моноспектакль поставим. Выдюжишь часовой моноспектакль?
    — Да, выдюжу, чож не выдюжить. У меня вон уж седьмой десяток лет моноспектакль этот продолжается.
    — Денег заработаем, на Кубу поедем. Океан, бриз, креолки. У меня  и прейскурант  на их услуги имеется — цены вполне сносные. Поехали, пока эту лавочку не прикрыли. Можно и в Доминикану,  но там девки похуже и поскучнее.
    Аэропорт Большое Савино днём точно также мрачен и холоден как и ночью. На удивление немноголюден. В Тель Авив летите? — спрашивает служащая на регистрации, и я не могу понять тона её вопроса. Ну, да, вестимо, куда же нам ещё лететь-то.
    В самолёте предлагают "сендвич". Эдакое изделие, сконструированное из четырёх кусков  хлеба грязно-серого окраса, проложенных промеж ними продуктом по выбору пассажира, и выбор этот невелик.  Вам "сендвич" с курицей, или сыром? С курицей, вестимо, вроде не перевелись ещё отечественные курицы. Ну вас нахер с вашим сыром. Знаем мы, что это за сыр. "Смерть фашистским оккупантам" — имя ему.
    В аэропорту Домодедово всё та же толчея и разномастность наполняющих его людей. Решаюсь позвонить Сёме — моему однокласснику с которым много лет мы тоже путешествовали по городам и весям, но не слишком удаляясь от москвы. После были лет шесть-семь затишья. Сёма выплывает из-за угла какого-то аэропортовского кафе с несходящей с его лица фирменной улыбкой до ушей и тараня своим наросшим с годами животом всё живое вокруг. Плюхаемся на сиденья. Сёма раскрывает сумку и на разделяющую нас сидушку выставляет закуску и бутыль самогона производство которого довёл до промышленных масштабов. Пью я один, поскольку ему ещё рулить обратно. Где-то после третьей поздно замечаем одинокого мусора, алчно направляющегося в нашу сторону.
    — А чо, да как, чо так пьём в наглую открыто? А документики-то пожалуйте, а в отделеньице не хотите ли? А чо это тут устроили, кафе для этого есть.
     За полчаса до вылета ещё этого мне не хватало. Сёма вступает с мусором в разговор, содержание которого мне передать не удастся, ибо он большой мастер своей деланой непосредственностью любой разговор довести до абсурда, сводя собеседника с ума.
    — А что, разве здесь не кафе? Нет? Как рядом? Как это? А мы думали что оно прямо вот тут.
    — Простите стариков, — начинаю подсевать я. Пенсионеры же, совсем мозги ссохлись. Осознаём, каемся, не будем больше, с этой минуты встаём на путь исправления.
    — Смотрите мне, — говорит мусор, окончательно сбитый с толку неуправляемым потоком Семиного сознания, — вернусь через десять минут, проверю.
    Мы быстренько сворачиваем нехитрый наш скарб и предпочитаем поскорее съебаться оттуда до наступления означенного времени.
    Ну, вот и всё пожалуй. Паспортный контроль, тотальный шмон службой безопастности авиакомпании Эль Аль, самолёт. Под крылом остаётся тёмное и неприветливое ледяное пространство ледяной страны. На счастье оба места рядом пусты, я прилаживаюсь поудобней улечься и натягиваю на голову плед. Мгновенно пролетают несколько часов полёта, самолёт заходит на посадку, и откуда-то снизу наплывает Лимпоповск, бликуя мирриадами весёлых разноцветных тёплых огней, растёкшихся вдоль морского побережья.

следы

Заметки российского бродяги. Прикамская Одиссея. Эпизод девятый

  Моя пермская коллекция персонажей была бы неполной, если бы я не упомянул о Ней. Задача эта прямо скажем не из лёгких — настолько жизнь её кажется мне серой и беспросветной, впрочем как и множество подобных жизней, влекомых подобно незаметным щепкам, свинцово-серыми  водами Великой Реки. Однако, волею судеб, время от времени, я был частью этой жизни и оттого с полным правом могу считать себя её соучастником.
    Описать эту жизнь можно парой-тройкой предложений. Покончив с политехом — как только девчёнкам вообще приходит в голову идти в это учебное заведение и обрекать себя на общение с какими-то  железяками, кирпичами, канализацией, водопроводом, вентиляцией моторами чертежами и прочей подобной хренью — она попала на завод, представляющий собой громадную пороховую бочку и осталась там навсегда. Этот же завод и сожрал её жизнь всю целиком без остатка, на десерт полакомившись её почкой — вредное производство делает своё дело. Не один десяток лет ходила она вдоль серого забора из дома туда и обратно и на этом всё. Настолько всё, что оторопь берёт. Семья, дети, мужики — всё это прошло как-то мимо неё и единственным другом, делившим с ней подушку был механический будильник,  выпихивающий её ранним утром из тёплой постели всё к тому же забору, вдоль которого день ото дня туда и обратно вела эта нескончаемая дорога в никуда.
    Мы сидим на её кухне на фоне сгущающихся ранних зимних сумерек за окном. Где-то невдалеке внизу корабельные сосны — гордость всего их района — тонут во тьме, а за ними у подножия взгорка несёт свои свинцовые воды Великая Река. Собутыльник из неё уже никакой, и я незаметно накидываюсь в одного.
    — Как, как такое могло получиться с тобой? — меня начинает нести — ведь ты же недурна собой, ты на все руки: и кран починить, и плитку положить, и нож наточить, и дом построить, ну, или руководить бригадой строителей. Тебя же в быту не наебёшь. Ты и готовишь изумительно, и шарфик свяжешь, и носок заштопаешь, и песню споёшь, и станцуешь. Ты же идеальна! Зачем застрелили бесприданницу? Зачем лишили жизни понапрасну? Кому могла принести счастье эта беспонтовая дура? Разве надо было её убивать, чтобы она никому не досталась? Она и так нахуй не была нужна никому. Разве что только лишь на хуй, да и то не больше, чем на пару минут. Вот в тебя никому в голову не приходило стрелять, а ты всё равно никому не досталась. Как можно так жить? Как блядь? Почему так получилось именно с тобой? Ты же семи, нет! ста семи пядей во лбу!
    Я давлюсь водкой.
    — Ну, что поделать, — отвечает она спокойно, — другой жизни никто не предлагал. Умирать, вроде, рано. Я ещё не все туфельки переносила, не все шапочки, колечки. Есть ещё чем заняться.
    Мне становится горько и совестно. Перебираемся на диван. Заворачиваюсь в плед. Она смотрит телевизор, перещёлкивая каналы и не задерживаясь ни на одном ни на долю секунды.
    — Как ты успеваешь хоть что-то понять?
    — Мы, женщины, всё понимаем быстро. Хочешь что-нибудь посмотреть?
    — Не знаю, мне всё равно.
    Я сворачиваюсь как кот клубком в углу дивана и начинаю кемарить. По телевизору идёт передача "Магазин на диване" где бубнит размалёванная тётка, бодро торгующая какой-то бижутерией, а может быть гондонами, нет она вроде торгует каким-то химическим оружием, сожравшим почку хозяйки дома, слоны какие-то откуда ни возьмись, Африка. Я засыпаю окончательно.

следы

Заметки российского бродяги. Прикамская Одиссея. Эпизод восьмой.

Вот и не хочешь, вроде, а нет-нет, да и возьмёшь грех на душу, да не где-нибудь, а на святой земле, где впору лишь очищаться. И зачем я предложил ему тогда понюхать пробку от привезённого им мне вискаря, а после лизнуть, а погодя сунуть язык в бокал и уж совсем на закуску чуток из него отхлебнуть. Как всякий русский человек, да ещё и внучатый племянник живописца Каменского он не избег горнила ядерного алкоголизма, да к тому же разжился обширным инфарктом и долгие годы просушивался аки вобла на бельевой верёвке, но тут случилось. Однако новая жизнь внесла свои коррективы. За сухие годы он обзавёлся уважительным образованием и принялся расти как  на дрожжах в профессии, широко шагая вверх по карьерной лестнице. К моменту моего подлого способствования  введению его в очередной алкогольный  блуд он основательно заматерел, обзавёлся солидной должностью, свежей подругой и дал качественную прибавку в живом весе.
    Мы сидим в его свежекупленном новом жилье на Гайве — микрорайоне, в котором я бывал за всю мою жизнь в перми считанные разы, и я выслушиваю очередную лекцию о сорте  вискаря к которому мы вот-вот должны приступить. Как всякий крупный организатор производства, к пьянке он тоже стал относиться весьма основательно, читая долгие и небезинтересные лекции о способе приготовления того, или иного напитка, включая историю его возникновения. К слову сказать, напитки он стал предпочитать такие, от одного взгляда на ценники которых может возникнуть головокружение с большой вероятностью впадения в обморочное состояние.
    — У тебя есть 10 минут, — говорит он, наливая первый бокал очередного чуда вискодельческой промышленности — за это время виски должно продышаться в бокале и наполниться ароматами, которые могут быть безвозвратно утеряны при немедленном употреблении. Это время ожидания желательно заполнить лёгким аперитивом в роли которого может выступить "Херес" — аперитив немедленно появляется на столе — и к слову сказать, основной сегодняшний наш напиток как раз выстаивается в бочках, стенки которых пропитаны этим самым хересом, предварительно выстаивавшимся несколько лет в них же. Такова технология.    
    Несмотря на такой глубоконаучный подход к четырём часам утра мы всё равно нажираемся. За окном затихла Гайва. Сквозь припорошенные ветки деревьев где-то там в темноте проглядывается Камская ГЭС, и я предощущаю как будет тут прекрасно летом. Новая квартира, новая женщина, новое и качественно иное пьянство. Что ещё нужно, чтобы встретить старость.

следы

Заметки российского бродяги. Прикамская Одиссея Эпизод седьмой

   Мы не виделись век, или два. По большому счёту мы не виделись вечность. По малому — задолго ещё до моего отвала в эти земли я встречался с ним в последний раз. Причина банальна и проста как многое в той сумеречной зоне волков и непролазной тайги, которая исторгла меня на этот свет — его алкоголизм. Немного в сторону. Утверждение о том, что не бывает бывших алкоголиков — абсолютно справедливо. Бывший пьющий человек будет клясться и божиться, что теперь ему всё равно, что он может присутствовать спокойно при любой разнузданной пьянке. Не верьте им, не способствуйте их самообману, не участвуйте в акте их мазохизма, не мучайте их. Просто не мучайте. Более объективны к себе те из них, которые уходят в полную схиму, прячась от этого пьющего мира. Впрочем, довольно.
    Я звоню ему по чудом сохранившемуся телефонному номеру. Он рад мне, но в голосе его я чувствую опаску. Да, блядь буду, пидором, если хочешь, век воли не видать, даже не упомяну эту тему. Он верит мне, приглашает. В своё время он был легендарен, но время пожирает кумиров и новые поколения приводят своих. Его биография феерична и карнавальна. Полюсами её стоит считать должность участкового милиционера и десятилетие монашеского отшельничества в Белогорском монастыре. Между ними феерические бенефисы, которым нужно посвящать не одну главу.
    Он ощутимо постарел мой кореш школьных времён. Каких только взрывных событий не было на нашем жизненном пути. Ты что ж седой-то такой? — спрашиваю его. Да ты на себя посмотри — отвечает. Обменявшись этими любезностями мы проходим внутрь огромной запущенной квартиры. Кажется ничего не изменилось в ней с 75-го года, когда я впервые переступил её порог, даже выключатели света всё те же — почти наши ровесники. В тёмном коридоре его 85-летняя мама до восьмидесяти лет преподававшая в нашем меде. Держит мои руки не выпуская из своих. Всё та же царственная стать, объясняющая её прозвище, рождённое в студенческой среде и передаваемое из поколения в поколение на протяжении десятков лет — графиня. Рассказывает о себе, о своей молодости, а я вглядываюсь в её уже подёрнутые старческой мутью глаза. Дальняя память. "Ты знаешь, я всегда хотела стать балериной, — глядя на её воздушную фигурку в элегантном халате, думаю, что хоть сейчас отдавай — но папа пришёл с войны весь израненный и мне пришлось стать врачом, чтобы самой лечить его. Спасибо, что не забываешь нашу семью, моего сына. Заканчивается на нём наш род. Нет  у меня внуков Может и к лучшему. А ты знаешь, я всегда была сталинисткой, я хотела умереть вместо иосифа виссарионовича" Да, ё-маё Наталья Николаевна, Вы уже давно на всё имеете право, хоть на признание в любви адольфу алоизовичу — но последнее я конечно уже не произношу вслух.
    На кухне он мечет на стол приготовленный по случаю моего пришествия салат из мойвы, поджаренную курицу. На батарее бубнит радиоточка. Одноканальный приёмник такой модели последний раз я помню в своём доме где-то в начале семидесятых. Разговор обо всём и ни о чём. Вскоре собираюсь. Обнимаемся в полутёмном длинном коридоре. Мама снова берёт мои руки в свои, прижимается к моим щекам своими с каждой стороны. На пороге он открывает свой почтовый ящик. Нет ни хрена — говорит он, — напиши мне оттуда, давно никто не писал.
    Я выкатываюсь во двор и оборачиваюсь на окно их кухни. Его мама открывает раму окна, несмотря на студёную погоду, и машет мне вслед. Такого не было никогда. Заворачивая за угол оборачиваюсь вновь. Она продолжает махать. Это прощание навсегда. Я чувствую его кожей и с грустью растворяюсь в уличной толчее.